Форум Библиотеки Александрит

ИСТОРИК или СМОТРИ, ВОТ ЭТО НОВОЕ...

Шаг, еще… И капли на рубаху –
Дождь идет – хорошая примета…
Самого себя веду на плаху
Бывшего, но, будущего лета.

Шаг, еще… Направо, скоро сцена,
Занавес, хлопки, капризный зритель…
Я смогу поцеловать колено
Той, что на балу когда-то видел.

Шаг и разворот, а зал все тише
Словно наставление потомкам
Я стою в своей просторной нише,
Петлю, как платочек, нервно скомкав.

Табурет. Наверное, из дуба.
Ладно сделан, Точно по размеру.
Я играю ныне душегуба,
Я прощен, отпет, служу примером.

Взгляд Ваш, Королева, высшим счастьем
В вечность уношу с собой, в могилу….
Охнув, дева вскрикнула: «Мой Мастер!»
И тот час же казнь остановила
(Ветка Сакуры)

На исходе ХХ-го века в книгах писателей-фантастов собственно фантастики (в привычном значении этого слова) становится все меньше. Это отнюдь не парадокс; скорее, неизбежное следствие нашего опыта -- и коллективного, и личного. Еще век назад читатель искренне хотел, чтобы его удивили. Удивили -- и толково пояснили, чему довелось удивиться. "Расскажите о том, что мы не знаем!" -- таков был лозунг, таков был "социальный заказ". Авторы охотно шли навстречу этому вполне законному желанию, ибо вокруг простиралось целое море Неведомого. Отсюда и вопросы, столь популярные в эпоху Жюля Верна и раннего Уэллса: как? благодаря чему? что в результате? Если из пушки на Луну, то каков вес заряда и сколько требуется кислорода. Если спящий проснется через два века, то как устроено общество и каким образом его следует улучшить. Отсюда -- научная фантастика, отсюда -- утопия. Авторы спешили удивить -- читатели удивиться, окунувшись в чистый, не загрязненный еще океан Познания.
Но уже первые десятилетия века-волкодава поубавили наивного восторга. Утопии быстро сменились антиутопиями, а научную фантастику начала теснить фэнтези. Вопросов поуменьшилось, на смену наивному "расскажите!" пришло усталое "дайте отдохнуть!" и садо-мазохистское "напугайте!".
Но и это прошло.
Конец века -- не только конец иллюзий, но и граница страха. Океан Неведомого заметно обмелел, все (или почти все) наивные мечты фантастов века прошедшего успешно сбылись, тут же перестав быть наивными. Утопии (равно как и антиутопии) стали явью, перейдя из таинства литературы в окопы реальности. Мы уже не удивляемся и почти не боимся, ибо случившееся за эти десятилетия оказалось пострашнее всех Лавкрафтов. Надежда и страх прошли, но осталась Литература, осталась Фантастика.
Осталась -- став совсем другой.
Все чаще теперь это -- притча. О том, что было, о том, что могло и может быть. О мире, о людях. О нас с вами.
Новый роман Генри Лайона Олди, написанный на стыке альтернативной истории, фэнтези и утопии-антиутопии, прежде всего притча. Не первая притча в творчестве харьковчан Дмитрия Громова и Олега Ладыженского; и, как кажется, не последняя. "И без притчи не говорил им, да сбудется реченное через пророка, который говорит: отверзу в притчах уста Мои; изреку сокровенное от создания мира." Есть чьему примеру следовать!
Итак, притча. Притча о Великой Державе и Маленьких Человеках, о том, как слепые ведут слепых, и том, что нет ничего нового -- ни под солнцем, ни под луной.
"Бывает нечто, о чем говорят: "смотри, вот это новое"; но это было уже в веках, бывших прежде нас."

ФИЛОЛОГ или МИФ И ИСТОРИЯ

Магия, как ее определяет "Словарь иностранных слов", -- это "чародейство, волшебство, колдовство, совокупность обрядов, связанных с верой в способность человека воздействовать на природу, людей, животных, богов; магия является составной частью всех религиозных культов; белая магия -- колдовство с помощью "божественных сил"; черная магия -- колдовство с помощью "нечистой силы", дьявола". Зарождение магии произошло на заре человечества, когда человек пытался хоть как-то противостоять Природе. Случайный набор звуков, слов, жестов, "помогавший" людям отогнать хищника, справиться с болезнью, вызвать или усмирить стихийные явления, превращался в магический обряд, а человек, исполнявший их, окружался мистическим почитанием и репутацией колдуна, волшебника.
Время шло, а таинственных явлений не убывало. Наоборот, с ростом знаний человечества об окружающем мире непонятного, необъяснимого становилось все больше. Гром и молния, моровые поветрия, бедность и богатство стали почитаться делом рук богов и, конечно же, магов. О них слагались легенды, сказки, поэмы, а впоследствии начали писать и романы. Здесь маги предстают в различных ипостасях. Могущественные укротители стихий и животных, помощники или противники героев; седые мудрецы, размышляющие о сущности бытия, об устройстве Вселенной; скучающие сибариты, развлекающиеся деланием мелких пакостей друг другу и людям. Но в любом случае это личности сильные, колоритные. Даже порой утрачивая свой дар, они продолжают бороться и искать, оставаясь носителями подлинного или мнимого величия, сохраняя отблески былой славы. Именно такими предстают маги на страницах средневековых рыцарских романов или в современном жанре "фэнтези".
Ну, а что, если смоделировать несколько необычную ситуацию? С течением веков Искусство волшебства постепенно превратилось в ремесло. В нем угасла фантазия, прекратились поиски нового. Учителя -- Маги в законе -- передают свои знания "крестникам"-ученикам не традиционным путем, путем длительного постижения и совершенствования мастерства, а как бы мгновенно, делая отпечаток с матрицы. И с каждым разом новый отпечаток становится все бледнее и бледнее. Маги из волшебников, потрясателей основ мироздания превратились в простых уголовников: конокрадов, контрабандистов, домушников.
Именно так обстоят дела в новом романе Генри Лайона Олди "Маг в законе", в мир которого вы вошли.
"Маг в законе" -- это, на наш взгляд, нечто новое в творчестве Д. Е. Громова и О. С. Ладыженского. Несомненно, он также подходит под жанровое определение "философского боевика", данное самими соавторами тому направлению, в котором они работают. Да, это "философский боевик", но еще и... Кое-кто может усмотреть в нем образец Альтернативной истории, так как многие приметы времени и места позволяют соотнести "Мага" с Российской империей начала ХХ-го века. Другие будут правы, назвав эту книгу "городским романом", потому что события второго тома происходят в "альтернативном" Харькове (традиционном месте действия последних романов авторского дуэта). Мы же полагаем, что "Маг в законе" -- условно-исторический лирико-философский роман, по своей поэтике сходный с тем, что мы находим в творческом наследии Б. Ш. Окуджавы. Ведь отнести "Путешествие дилетантов", "Похождения Шипова" и "Свидание с Бонапартом" к чисто историческому жанру можно лишь с большой долей условности.
Одной из главных особенностей творческой манеры Г. Л. Олди в целом можно назвать историзм мышления. Многие их романы так или иначе примыкают к историческому жанру, пронизаны духом старины, "пахнут" ею. Это и "Герой должен быть один", и "Мессия очищает диск", и трилогия "Черный Баламут", и, конечно же, "Пасынки восьмой заповеди". "Маг в законе" вполне вписывается в этот ряд. За исключением одного: в нем нет Мифа, на котором базируются названные выше произведения. Атмосфера "Мага" максимально приближена к серой и суровой реальности. Единственным более или менее мифологическим образом здесь становится олицетворенный Дух Закона, появляющийся во втором томе. Однако и его при более пристальном прочтении романа можно отнести к условным, философским категориям, списав появление Духа на особенности экзальтированной психики героев. А все остальное (отведение глаз, общение с мертвецами, предсказания будущего и т. п.) вполне можно встретить и в обыденной повседневной жизни.
Так что, в принципе, авторы не сильно и выходят за пределы "исторической достоверности".

ИСТОРИК или ВРАГИ ЦЕРКВИ И ДЕРЖАВЫ

Первый слой романа -- яркое покрывало Утопии.
Рассказ о Великой Российской Империи, счастливо избежавшей гибели в чудовищном горниле ХХ-го века. По воле авторов Империя благополучно миновала все страшные пороги Истории. Вместо русско-японской войны -- война англо-японская, избавившая страну от конкурентов на Дальнем Востоке. Вместо единой Германии (Тройственного Союза, Первой мировой) -- кучка небольших германских государств с герцогами и курфюрстами, способными лишь давать балы для российской знати. На границах все спокойно -- по крайней мере ни на одной странице романа мы не ощущаем внешней угрозы. Даже спецслужбы, лазоревая рать, в реальной истории проливавшие пот на ниве контрразведки против врага внешнего (желающие могут тут же вспомнить "Дату Туташхиа" Амирэджиби), в альтернативном авторском варианте заняты прежде всего внутренними проблемами.
Но и враги внутренние дремлют. Только раз на горизонте романа появляются вполне мирные социал-демократы. Бог весть чем они заняты, но о революциях, политических (и экономических тоже) стачках мы ничего не слышим. И даже вечный аграрный вопрос, на котором и сломалось самодержавие, куда-то исчез, растворился. То ли Столыпин родился на полвека раньше -- то ли не родился вообще. Никто не голодает, не умирает от эпидемий, интеллигенция творит "нетленку", а в дикой сибирской тайге полудикий купчина спешит приобрести рояль.
Хорошо! Ну, прямо как у Вячеслава Рыбакова в "Гравилете "Цесаревиче". Утопия -- красивая, несбывшаяся. Вот ведь как славно могло быть в наших палестинах! Всего-то и проблем у жандармского корпуса -- колдунов изводить. Тем паче, колдуны пошли хилые, с каждым поколением мельчают, вот-вот совсем на нет сойдут...
Стоп! Покрывало соскользнуло, утопия кончилось. Ничто не ново -- ни под солнцем, ни под луной. Ведь и это было -- пусть не совсем так, но было, было...
Ведь цвела Империя -- не на страницах романа, не в мечтах, а в суровой реальности! И вспоминается даже не легендарный 1913-й год, вечный маяк для советской статистики. Отойдем на четверть века вглубь Истории -- в эпоху Государя Александра Александровича Третьего сего имени, ныне воспетую Никитой Михалковым. Все было так -- или почти так, как на страницах "Мага в законе". Смирились враги внешние, поутихли внутренние. В глухой тайге строилась Транссибирка, российскую науку подпирали Менделеев и Мечников, культуру -- Толстой, Чехов и Серов; социал-демократы еще даже не думали об "Искре", а славный жандармский корпус...
Вот тут-то и разница -- скажете вы. В реальной истории жандармы...
...А вот и нет! Увы -- нет.
Под ярким покрывалом Утопии мы видим грязную рогожу Утопии-Анти. Выдумку, очень похожую на правду.
Сила Державы не только в корпусах (жандармских и армейских), не только в броненосцах и сталелитейных заводах. Она в верной оценке сил и возможностей, в понимании того, кто есть ее реальный противник. Тот самый -- внешний и внутренний. Правительство Государя Александра III, тешась недолгой мирной передышкой между сугробами Шипки и сопками Манчжурии, пребывало в полной уверенности, что враги внешние далеко, что они не опасны -- и заложило целое минное поле, на котором подорвалась Империя в веке ХХ-м. А ведь как благолепно было! Император германский Вильгельм Государю нашему шинель подавал, посол австрийский в обморок пред высочайшим взором падал, а на Дальнем Востоке япошки косоглазые колошматили столь же косоглазых китаезов. Глядишь, под общий шумок можно и Стамбул с проливами отхватить!
Впрочем, враги внешние -- еще полдела, да и не о них речь. Зато внутренние...
С кем сражались доблестные бойцы невидимого фронта на страницах романа, читателю уже ведомо -- с мажьей напастью, Богом и Святейшим Синодом проклятой. В реальной истории, напротив...
...и снова: нет, не напротив! Будущие герои 17-го (они же -- лагерная пыль 37-го) в те годы серьезными врагами и не считались. С народовольцами к этому времени уже справились, а социал-демократам ("сицилистам") за их козни полагалось два-три года ссылки, о чем ярко свидетельствует биография полузабытого ныне В. И. Ульянова. Книги Маркса, Энгельса и того же Ульянова можно было купить в любом магазине. Демократия! -- скажут некоторые. Слепота! -- отвечу я. Все дело в том, что "сицилистов" всех мастей попросту не видели, а если и замечали, то как-то походя. Главным же внутренним врагом Империи были, с точки зрения властей предержащих, (внимание!) инославные, раскольники и язычники, гнусные враги Русской Православной Церкви.
Супостаты, одним словом.
Под Уложение о Наказаниях, столь часто поминаемое в романе, социал-демократ, как правило, вообще не подпадал. Статьи соответственной еще выдумать не соподобились! Того же Ульянова и его подельщиков сослали только в административном порядке. Он даже под судом не состоял, будущий вождь октябрьской социалистической! Зато какой-нибудь мещанин Якуб Петерс, вероисповедания лютеранского, и его супруга Анна, урожденная Петрова, вероисповедания православного, имели все шансы отправиться в сибирскую каторгу на четыре пятилетки за то, что окрестили своего сына Карла не в православном храме, а в кирхе. Та же Анна могла получить пожизненную каторгу (не ссылку!) за тайный переход в лютеранство (католичество, адвентизм, иеговизм). И получали срока, и ехали в Сибирь до самого 1906-го года (да и после законы, охранявшие незыблемые права государственной Церкви, смягчились ненамного). Но это инославные; своим же, православным, приходилось куда хуже. Достаточно лишь напомнить о крестном пути тех, кого презрительно именовали "раскольниками", о закрытых-запечатанных (печатью Синода, как в романе!) храмах, о сосланных в Акатуй и забайкальскую "Колесуху" старообрядческих священниках. Особого Облавного корпуса на сей предмет не организовали, но нечто подобное имелось и в упомянутом на страницах романа Третьем Отделении Собственной Е. И. В. Канцелярии, и в Синоде, да и в самом жандармском корпусе (уже не тепло -- горячо!).
Безумие с арестованными старообрядцами и сосланными на каторгу инославными продолжалось долго, слишком долго. Уже в апреле 1905-го, после Кровавого Воскресенья и незадолго перед Цусимой, Константин Победоносцев, не самый глупый из столпов Империи, на заседании Госсовета уверенно заявлял, что "сицилисты" -- дело неопасное, а вот раскольники и прочие враги веры православной...
Но и это -- только присказка. Лютеране и старообрядцы -- все-таки не маги. Что ж, можно и о магах. Аккурат в 1892-м году, как раз в прекрасную эпоху "Сибирского Цирюльника", нескольких крестьян-удмуртов из села Старый Мултан, что в Вятской губернии, привлекли к суду за совершение языческих обрядов -- то есть, за пресловутое колдовство. И ехать бы им на остров Сахалин по чеховским местам, когда б не заступился за несчастных писатель Короленко. А там воссел на престол чеховский же интеллигент Николай II, пришли новые времена... В общем, повезло удмуртам. Отсидели бедняги всего пять лет -- и на свободу с чистой совестью!
Мултанское дело -- не самое громкое и не самое страшное. Судили чувашей, татар, якутов -- за деревянных божков, салом смазанных, за камлания и бубны... О деле Бейлиса и писать не хочется -- и без того слишком много написано.
Так в чем же разница между жизнью и романом? В том, что в романе преступная магия действует, хоть и не всегда? В жизни же... Ну, и в жизни я бы не советовал ссориться с шаманом или даже с сельским колдуном. В жабу болотную не превратит, но жабу грудную точно накамлает. А для тех, кто, законы имперские нарушая, обряды богомерзские творил, они -- обряды эти, -- уж точно были настоящими. Фантастика не на страницах романа Г. Л. Олди. Она в жизни, в нашей горемычной истории. Могучая Империя, сверхдержава, раскинувшаяся от моря Белого до моря Желтого, всей своей мощью обрушивается на горстку инородцев-иноверцев,-- не бунтарей, не бомбистов, даже не социалистов-агитаторов...
Можно и возразить. Вытесненные в "закон", теряющие силы с каждым поколением маги (те, что не в жизни, в романе), все-таки опасны. Не столько мажьей силой, сколько мажьим талантом растить подобных себе без книг и учебных классов -- почти что простым делением. Однако именно это интересует власть официальную менее всего. Трудно сказать даже, ведают ли министры государевы о сей мажьей тайне. Славным облавным жандармам велено бороться с людьми, а не с явлением. Неудивительно, что тайный (запретный!) плод становится сладок, и частная инициатива кого-то из лазоревых мундиров позволяет без особого труда изменить государственные приоритеты. Даже не изменить -- ибо приоритетов (с чем именно бороться? почему?!) в борьбе с мажьей напастью попросту нет. Власть слепа, власть глуха -- и не спешит шевелить мозгами.
Чем все кончилось в реальной истории -- известно. В романе -- Бог весть. Может, и спасут молодые маги Федор и Акулина многострадальное Отечество вкупе со всем миром; может, и нет. Как тут не вспомнить мадам де Сталь с ее знаменитым: "Горе стране, которую приходится спасать!". Великая Империя, всепроникающие могучие спецслужбы, Государь на троне, наконец -- а все в итоге зависит от двух "перековавшихся" (пусть и очень по-своему симпатичных) уголовников!
Дожили!
Таков первый урок "Мага в законе". Слепые ведут слепых -- а вот и яма впереди. Глубокая, долго падать!

ФИЛОЛОГ или Я СДЕЛАЛСЯ РЕМЕСЛЕННИК

...авторов романа волнуют все те же "вечные" проблемы, постоянный интерес к которым позволяет некоторым читателям утверждать, будто Громов и Ладыженский "кроят один и тот же сюжет" ("Нопэрапон").
Искусство и ремесленничество, Закон и преступление, Учитель и Ученик, Государство и отдельная личность, чувство и долг, Любовь, Творчество -- вот тот широкий диапазон понятий и конфликтов, составляющих идейно-тематическое пространство "Мага в законе". Каждое из них, взятое по отдельности, вполне достойно лечь в основу своей книги. Но Олди, как всегда, не ищут легких путей. Они намеренно усложняют свою задачу, чтобы потом постепенно выходить из лабиринта хитросплетений, порожденных их неудержимой фантазией.
Тема творчества и связанный с нею комплекс проблем являются центральными в романе. Причем понятие "творчества" трактуется здесь авторами многозначно. Это не только принадлежность к миру искусства и культуры, созидание чего-либо, но и просто способность вложить душу в то, что ты делаешь. Бесспорно творческими натурами можно считать талантливую актрису Рашель Альтшуллер и ее "крестника" поэта Федора Сохатина. Но не меньше творческого задора и в цыгане Друце, тонком ценителе и знатоке лошадей, и в его "крестнице" Акулине, ставшей ученым-биологом. А "гений русского сыска", полковник Шалва Джандиери? Разве его служение Закону -- это просто бесцельная трата времени, а не постоянный поиск новых и новых ходов в бесконечной игре "в сыщиков и воров"?
Видно, что оппозиции "искусство-ремесленничество", "учитель-ученик" в последнее время все больше и больше занимают Г. Л. Олди. Об этом интересе говорит и недавно вышедший роман "Нопэрапон". Еще пушкинский Сальери утверждал, что он "ремесло поставил подножием искусству":

Я сделался ремесленник: перстам
Придал послушную, сухую беглость
И верность уху. Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию.

И вот он, усердным прилежанием достигший мастерства и добившийся признания, мучительно завидует "гуляке праздному" Моцарту, получившему гений от рождения. В "Маге" наоборот. Моцарты-"крестники", обретающие магические способности вдруг, сразу, через обряд "крещения", оказываются гораздо менее самобытными и интересными в плане творчества личностями, чем трудяги-сальери.
Для настоящего Учителя всегда было наибольшим счастьем, когда Ученик превосходил его, поднимая преподанную науку на новый уровень мастерства. Ученики в "Маге в законе" питаются крупицами, объедками со стола Подлинной Магии. Ни один из них не достигает уровня Учителя. Сравним Рашку-Княгиню и Федора Сохача. Первая и певица, и музыкант, и танцовщица, и поэтесса. Второй -- почти только поэт. Пусть хороший, прекрасный поэт, но не больше. Нет полного слияния с природой и у Акулины, ученицы Друца. Однако и сами Рашка с Друцем не превзошли своих собственных наставников в магии. Да и можно ли назвать магию героев романа Искусством, творчеством в полном смысле этого слова? Уж какая-то она очень и очень заземленная. Это вам не Морганы и Мерлины. Полон горького отчаяния рассказ Духа Закона о былых временах, когда жили подлинные Маги-титаны. Измельчание грозит всему, бьют в набат Олди, превращая свою книгу в роман-предупреждение. Пора опомниться, покончить с дилетантизмом во всех сферах человеческого бытия, вернуть в них дух творчества.
Важной особенностью "Мага в законе" следует признать и то, что здесь, как ни в одной предыдущей книге соавторов, много места отводится лирике, Любви. Вероятно, опыт "Рубежа" не прошел даром для Д. Громова и О. Ладыженского. Если раньше лирическая тональность в их сочинениях достигалась, на наш взгляд, прежде всего за счет включения в ткань повествования всевозможных философских отступлений, размышлений, поэтических текстов, то здесь мы имеем дело с подлинной лирикой, начинающей звучать тогда, когда речь заходит о любви Мужчины и Женщины. Герои "Мага" любят и любимы. Нелегок путь каждого из них к постижению и осознанию Любви. Мечется на грани Закона и Беззакония Шалва Джандиери, разрываемый противоречием между чувством и долгом. Удивляется Рашка-Княгиня, ловя себя на том, что она с нежностью думает о своем муже, с которым ее связали обстоятельства, и который еще недавно был одним из главных гонителей "мажьего племени". Умиляет тихая нежность в отношениях супружеской пары Сохатиных. И поражает готовность любящих пожертвовать всем для любимого.
Несмотря на отсутствие откровенных постельных сцен, в романе много эротики. Иные страницы буквально пропитаны ею. Взять хотя бы навязчивый кошмар Рашки-Княгини о бале в Хенинге, рефреном повторяющийся на протяжении всего повествования. Или ее же мини-концерт в "Пятом Вавилоне". А грезы Федора и Акулины перед их выходом в Закон? Все это эротика в высоком, чистом понимании этого термина. Без примеси вульгарности и цинизма. И ее присутствие придает роману дополнительную достоверность. Авторы тонко уловили дух, содержание эпохи. Ведь начало ХХ-го века в культуре прошло под знаменем эротизма. Стихи Бальмонта и Северянина, проза Андреева и Мережковского, иллюстрации в "Ниве" и "Аполлоне", романсы Вертинского, открытки с изображениями "парижских красавиц" -- все это дышит чувственностью, жаждой жизни и наслаждений. И в то же время здесь ощущается некий надлом, обреченность. Вот эту двойственность и сумели передать Олди в "Маге в законе".
Переходя к характеристике образной системы романа, стоит отметить, что в нем при чисто криминальном сюжете нет "правых" и "виноватых". Никто не обладает истиной в последней инстанции. Читатель, взявший в руки "Мага" в надежде на встречу с очередной порцией "бандитско-воровского" чтива с острой приправой из мистики и волшебства, может горько разочароваться. Никто не предложит ему здесь криминальных разборок с применением запрещенного оружия (хотя в конце первого тома и можно найти нечто подобное). Все маги-преступники -- люди в высокой степени "интеллигентные" и симпатичные. И противостоят им интеллектуалы и красавцы жандармы. Так и должно быть. В этом правда жизни. Это только в старых книжках о "пламенных революционерах" жандармов изображали или тупицами и грубиянами, или хитроумными иезуитами.
Каждый из героев романа обладает своими, присущими только ему индивидуальными чертами. И все же есть у персонажей книги нечто общее. Эпоха, в которую они живут, властно накладывает на них отпечаток. Все герои находятся в каком-то напряжении, действуют на надрыве, на нервах. В них нет спокойствия и умиротворенности.
Четверка главных героев книги делится по возрастному принципу на две пары: маги в законе, "крестные" Рашель и Друц -- и их ученики, "крестники" Федор и Акулина. И если в первой паре ведущим показался женский образ, то во второй большую идейную нагрузку несет образ мужской.
Рашель, по нашему мнению, одно из лучших и наиболее удавшихся действующих лиц "Мага в законе". Сюжетная линия, связанная с нею, тщательно продумана и разработана до мелочей. Это страдающий образ. Авторы показывают, как из гадкого утенка вдруг рождается черный лебедь (несмотря на "бубновую" масть). Рашель -- женщина до мозга костей. Не случайно от товарок по каторжному бараку она получила уважительное прозвище Княгиня. "Дама Бубен" относится к тому, теперь, к сожалению, уже редкому типу женщин, о которых Некрасов сказал, что "грязь обстановки убогой к ним словно не липнет". Рашель выглядит по-царски в любых условиях: будь это разбойничий притон в глухой тайге или помещение морга, номер в дешевой гостинице или великосветский бал.
"Ты всегда знала о себе: я сильная. Всегда: в деле, на каторге, в кус-крендельской глуши. Знание было простым и в некоторой степени раздражающим."
Сильная -- да. Но счастливая ли? Существование Рашели в первом томе показано бездумным и бесцельным. Она как бы живет предчувствием грядущих событий, ожиданием перемен, которые врываются в ее жизнь после переезда в Харьков. Мятежная душа наконец-то успокаивается. Женщина обретает то, к чему она подсознательно стремилась всю жизнь: твердое плечо, о которое можно опереться и в которое можно поплакаться, уютное семейное гнездо, стабильное социальное положение. Необходимость в "эфирных воздействиях" отпадает сама собой. Чародействовать теперь приходится лишь иногда, чтобы не потерять квалификацию. И показательна трансформация, происходящая в сознании Рашели. В финале, когда озверевшая толпа грозит тому, что ей стало дорого (мужу, падчерице, имению, друзьям), Княгиня забывает об инстинкте самосохранения и идет на последнюю жертву, не задумываясь о последствиях.
Подстать такой Женщине должен быть и Мужчина. Конечно же, им не мог стать Друц-лошадник, хотя ряд сюжетных ходов первой книги давал читателю повод надеяться именно на такой исход. Но Друцу так и не удается стать ровней Рашели. Возможно, причина этого кроется в особенностях воспитания героя и героини, вернее, в различии сфер, где привыкли они вращаться. Если обычной средой общения Дамы Бубен был высший свет, то Друц имел дело преимущественно с босяками и конокрадами. В одной упряжи они стали бы конем и трепетной ланью.
Отчасти годился на вакантное место второй половины Княгини ее "крестник" Федор Сохач. Это натура тонкая и возвышенная, умеющая глубоко чувствовать и переживать. Не случайно он становится известным поэтом. Хотя в этом, скорее всего, заслуга не его самого, а его "феи-крестной", поделившейся с ним частью своей артистической личности. Федор наделен в романе большой долей сексуальности или того, что латиноамериканцы называют "мачо". В него влюбляются почти все женщины и испытывают некоторую симпатию мужчины (не исключение даже Шалва Джандиери). Да, Рашель могла бы связать с ним свою судьбу. Подобные мысли посещают ее на протяжении второй книги "Мага", отголоски этой душевной борьбы слышны и во втором томе романа. Отношения пары несколько выходят за рамки "родственных", что авторы объясняют воздействием обряда "крещения". И Федор, уже будучи женат на безумно любящей его Акулине, где-то в глубине души хранит образ не Рашели-крестной, а той сатанински привлекательной женщины, которая пела в "Пятом Вавилоне" и являлась ему в "срамных" снах.
Все же Даме Бубен нужно было не это. Одними плотскими утехами она бы не удовольствовалась. Ей необходима была Любовь-поединок, Любовь-борьба с человеком, который бы смог подчинить ее и укротить.
А в Федоре отразилось слишком много ее собственного "Я"...

Я - стерва? Не скрываю!
Эгоистка? Это знаю!
Я - сучка? Ну, скорей всего!
Я чертик в юбке - самое оно!!!

Сообщение отредактировал юляшкин - Воскресенье, 21.06.2009, 12:46